на большой никитской улице в москве
Русская православная церковь • Московская городская епархия • центральное викариатство • центральное благочиние

Любовь Сигутина

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания»,  — писал своему брату Льву Александр Сергеевич Пушкин — великий Пушкин,  выпускник лучшего учебного заведения  России – Царскосельского лицея.   Даже он, обладавший  энциклопедическими знаниями, считал, что без знания  народных сказок его блестящее воспитание и образование  неполноценно…Что уж говорить  о моем  деревенском  воспитании и провинциальном образовании?!

И все-таки, несмотря на это, по благословению моего духовного отца в феврале 2014 года я написала свою первую сказку на православную тему. Конечно, у меня далеко не энциклопедические знания, и школу я заканчивала самую обычную – даже не среднюю, (а «восьмилетку» по тому времени, да еще в российской глубинке), но сказка написалась как-то легко, сразу же вторая, третья…  Первую оценку им дал батюшка: «…жизненно важные сказки…».   Такая поддержка укрепила меня в намерении продолжать писать сказки,  как для детей, так и для тех взрослых, кому интересна эта тема и форма преподнесения.   Каждое слово, уложенное в текст, я посвящаю моему доброму наставнику и духовному отцу. Это он своей любовью к церкви-матушке, ее канонам и уставам, ее светлым и неповторимым по духу праздникам воспитывал меня в Любви и Истине, в Любви к Богу, Богу – Слову.  

«В начале  было Слово,
и Слово было  у   Бога,
и Слово было Бог».
(Евангелие от Иоанна,1;1).

С самых первых мгновений появления на свет человек становится на путь жизни, ему не ведомый, сокрытый по воле Божией и Его милосердию, путь – тропинку, которая приведет к Истине и пониманию смысла жизни. Тогда он, не ограниченный в свободном своем выборе, сможет снискать душевный покой и умиротворение. Такой тропой становится для каждого человека дорога к храму.

 

Дорога к храму
Необычайная звезда
Опыт познания
Заветное желание бабы Нюры
Сказка о двух колечках
О самой главной книге на свете
Как муравей в крестный ход ходил
Признание в любви
Подарок святому
Великорецкий
О колобке — «блудном сыне»

 

ДОРОГА К ХРАМУ

У одной девочки в старой коробке жили два давнишних друга: Карандаш и Альбом. Частенько Альбом подсовывал один из своих листов поближе к Карандашу и тот с удовольствием рисовал на нем. Вот и сегодня Карандаш остро отточил свой носик и провел на листе Альбома две извилистые линии, почти сблизившиеся в правом верхнем углу.

— Ой-ой-ой!.. Больно!.. Что ты делаешь?

— Как что? Рисую. Ты альбом, а я карандаш, поэтому я рисую на твоем листе.

— А что ты рисуешь?

— Что я рисую? Дорогу.

— А куда ведет это дорога?

— Гм-гм, я пока еще не придумал.

— Но ведь любая дорога должна куда-то привести.

— Да-а, давай подумаем вместе. Может, в лес?

— Или на лужайку с вкусными ягодами и пахучими цветами.

— Верно: на лужайку…Хотя – нет! Я вижу вон там, вдали, синюю маковку храма.

— Где-где? Я ничего не вижу!

— Да ты вглядись повнимательнее в макушки тех сосен на горизонте.

— А-а-а… Да-да, там нечто особенное, не похожее на кудрявые сосновые верхушки. Да!  Вижу! Это купол храма с крестом.

— Вот и хорошо, что ты увидел. Ведь если дорога не ведет к храму, она ведет в никуда.

  Мой дедушка говорил, что дорога в храм – самая спасительная для души человека.

— Только для человека? А как же мы?

— Мы? У нас нет души, но есть способность запомнить и записать на долгие годы, как происходит очищение души человека в храме.

— О-очень остроумно! Это же никому не видно!

— Согласен. А ты посмотри на лица людей, которые возвращаются из храма. Какие это лица?

— Э-э-э, счастливые почему-то… Люди улыбаются… Друг с другом почти не общаются, а улыбаются… Смешно.

— Ничего смешного нет. Видишь вот ту женщину? Помнишь, какое у нее было лицо, когда она шла в церковь? Грустное. А сейчас? Идет и улыбается чему-то внутреннему, чего мы не видим.  И лицо ее сияет, как ясное солнышко в пасмурную погоду.

— Да, в этом есть что-то таинственное… Хороший у тебя рисунок получился.

-Тебе нравится? Тогда в другой раз я нарисую тебе еще что-нибудь. Только ты не кричи так громко, а то я сегодня напугался. Хорошо?

Довольный, Карандаш улегся рядом с Альбомом и задремал, а его друг еще долго любовался зеленью сосен, красотой синего купола с золотистым крестом над ними и этой прекрасной дорогой, которая ведет к храму…

 

 

 «… Да будут светила на тверди небесной
для отделения дня от ночи…».
И появилось Солнце,
Луна и звезды во всем своем величии и красе.

Богом сотворен прекрасный мир, где даже каждая малая звездочка сочтена и выполняет свою, Богом назначенную функцию. И на протяжении своего существования человек пытается взглянуть в самую глубину и разгадать великую Тайну Мирозданья, придумывая телескопы, отправляя космические корабли в плавание по безвоздушному пространству…  Но никогда до конца не постигает всей Премудрости Божией!

А вот Звезда, как часть творения Бога, может … улыбнуться Человеку и поддержать его своим божественным мерцанием…

НЕОБЫЧАЙНАЯ ЗВЕЗДА

 Яркое солнышко пригрело раскрытую страницу Альбома, он открыл глаза и потянулся: «Хорошо-то как! — подумал он. – Только пусто почему-то на сердце. Движения что ли не хватает? Надо ведь трудиться: движение – это жизнь. А тут лежишь –лежишь… Надоело!»

Альбом решительно подвинулся к своему другу Карандашу:

— Ты так давно не щекотал мои бока своим грифелем, что я успел соскучиться.

— Извини, Альбомчик, — вышел из задумчивого состояния Карандаш. — Я был занят. За это время, что мы не виделись с тобой, я подарил в Картинную Галерею три рисунка. Хочешь, и тебе подарю?

— Очень хочу! Только ты рисуй и рассказывай, чтобы мои друзья…

— У тебя появились новые друзья?
—  Со мной познакомились трое мальчиков. Они стали ходить в художественную школу и частенько рисуют во мне. (на моих страницах)

-Вот здорово! Значит, и  мои рисунки ты тоже им можешь подарить?

— Конечно, да. Они будут очень рады.

— Тогда смотри. Видишь, на крылечко этого дома вышел мальчик? Заметил, что у него в руках?

-Ух, ты! Это же мой брат  Альбом Младший! Подожди-ка,  да ведь мальчик  точь-в-точь повторил один из твоих рисунков! Вот дорога, поле, лес и купол храма вдали. Людей только нет. Но зато какая большая луна на темном небе!. Ее желтый свет отражается даже на снегу, особенно под окном дома! Я такого желтого снега раньше не замечал нигде.

— Конечно: особенно желтым снег под окном  кажется потому, что от лампочки падает свет.

— Это не лампочка, я думаю. В доме горит большая свеча, свет от нее падает на снег и он    кажется желтее обычного! От лампочки свет резче, неприятнее.

— Здесь, наверное, живут богобоязненные люди…

— Почему ты так решил?

— Да ты сам подумай: ночь, тишина, все спят, а в комнате горит свеча.

— Согласен. Там живут люди, которые любят Бога и боятся Его обидеть. Они, вероятно, всегда перед сном разговаривают с Ним. Молятся…

 Ненадолго воцаряется молчание. Оба друга пристально всматриваются в рисунок и вдруг  в один голос  произносят:

-Какая таинственность!

Потом Карандаш добавил:

— Неясные очертания дома в ночи, темные большие деревья и кругом желтый свет! Он как будто разлитый, настолько он мягкий, ровный и …теплый.

— Ну ты и сказал!..  Г-м-м… Теплый…

— А ты отойди подальше и посмотри еще раз. Что чувствуешь?

— Э-э-э, и правда: теплота. А отчего?

— Вероятно, этому мальчику удалось подобрать гамму красок, выдержать пропорции и в центре рисунка именно «разлить» желтизну света от луны и свечи. Сливаясь, они обеспечивают эту мягкость и таинственность.

— Да-а-а. Рисунок ему удался. Наверно, тоже хочет кому-то подарить, поэтому и на крылечко дома вышел.

— А я не согласен. У него в руках не только альбом, еще и кисточки торчат. Вышел порисовать.

— Давай и мы помолчим немного. Не будем ему мешать. Я тоже постараюсь закончить тебе свой подарок.

 Тихонько вздохнув, Альбом улегся поудобнее. Карандаш еще некоторое время водил своим остреньким носиком, заканчивая рисунок, а его друг Альбом уже спал.

  И снился ему желтый мерцающий свет на снежной поляне, а высоко в небе он видел звезду. Это была необычная звезда: она то приближалась к нему, то удалялась; то горела ярче, то становилась совсем незаметной.  Она словно о чем-то неведомом шептала ему,  отчего в бумажной  душе его рождалось какое-то новое чувство,  названия которому он не знал ранее. «Бог есть Любовь», —  вдруг вспомнил он слова из Библии, которую в детстве читала ему Бабушка, и  понял, что таинственность рисунка —  в Божественной Любви Мирозданья.

 

 

Человек приходит в мир совсем крошечным и беззащитным…  Сколько же нужно сил, терпения и любви, чтобы воспитать его и сделать сосудом Божественной благодати!   А  до тех пор  несмысленыш познает мир под неусыпным наблюдением родителей, бабушек и дедушек.  Так приобретается жизненный  опыт.   Но,  бывает, что  он предпринимает и самостоятельные  шаги («…я сам…»),  и тогда шишки, ссадины и  ошибки неизбежны.

ОПЫТ ПОЗНАНИЯ

-Фунтик, Фунтик…Кис-кис-кис…Бабушка, скажи Фунтику, чтобы ко мне пришел, — просит четырехлетняя внучка свою бабушку, чем-то занятой на кухне по хозяйству.

-Внученька, коты не понимают человеческого языка. Им невозможно приказать, но я попробую:

-Фунтик!..- серый с большой головой и лоснящейся шерстью кот слегка повел ушами, прислушиваясь. – Иди к Маше. Она с тобой хочет поиграть.

Секунду – другую кот смотрит в бабушкину сторону и важно, словно снисходительно, направляется в другую комнату, где Маша готовит «обед» на детской подаренной батюшкой плите. Некоторое время в квартире затишье: оба довольны – Фунт  «послушался» и пришел, Маша – оттого, что есть кого накормить приготовленным блюдом. И вдруг затисканный кот, не выдержав посягательств на свою свободу, стремительно несется на кухню, угрожающе задрав хвост-трубу; а в комнате раздается истошный крик: «Бабушка, Фунтик меня оцарапал!»

-Фунтик, — строго «обращается» к нему бабушка. – Ты зачем Машу оцарапал?! Независимый взгляд кота выражает виноватость  а сам принимает угрожающую позу с метанием  искр из косых, ставших почти темными кошачьих глаз…Хвост-труба громко и ритмично бьет по полу….

-Видишь, Машенька, Фунтик сердится. Ты его, вероятно, обидела…

-Нет, я хотела влить ему в рот «суп», он меня оцарапал, — хнычет внучка.

-А ты его погладь по шейке снизу. Он больше не будет… Погладь, погладь, не бойся…. Видишь, он уже и мурлычет.

Довольная, Маша ложится рядом с ним и , прижимая  морду кота к себе, приговаривает: «Фунтяра, миленький…». Бабушка наливает в блюдечко молока, кот лакает, а Маша умилительно смотрит на его розовый язычок, которым он захватывает молоко, и понимает, что коты пьют и едят совсем не по-человечески.

В комнатах ненадолго воцаряется тишина.

 

 

ЗАВЕТНОЕ ЖЕЛАНИЕ БАБЫ НЮРЫ

В одной деревеньке жила- была  баба Нюра…. Баба Нюра  как баба Нюра… Обычная старушка…Только вот было у нее одно   заветное, но странное  желание: уж  ооочень ей хотелось, чтобы ее любимая курочка Кудахталка снесла золотое яичко.  Не простое, а золотое… Нуу,  совсем, как в сказке про курочку Рябу. Она и просила Кудахталку, и уговаривала ее, и увещевала как могла, даже грозилась прогнать ее… Ничего не помогало… Вот и сегодня вышла  баба Нюра во двор посыпать курам корм и сказать Кудахталке свое  твердое хозяйское слово, да так и застыла на месте, услышав вдруг:

-Ко-ко-ко…  Снесла я яичко не простое, а золотое…Ко-ко, снесла я яичко не простое, а золотое…

— Кыш –кыш, обманщица: какое ты яичко золотое снесла? Не видишь? Оно обыкновенное!!! Кыш – кыш, ленивица…,  — рассердилась баба Нюра. — Если б ты золотые яйца несла мне, я бы не жила в этой ветхой лачужке, а в хоромах бы жила!!! Кыш – кыш-кыш, вооон пошла.  И залилась баба Нюра горючими слезами.

— Кококококо…Ты прогнала меня? – проворчала обиженная курочка. — И не буду вообще тебе никаких яиц нести. Обходись, как знаешь!!!

— Иди, иди уже…,- сквозь слезы еле выговорила  старушка. — Научишься золотые -то яички  нести, тогда – приходи… Золоты-ы-ы-ы-е…

Еще горше заплакала баба Нюра и запричитала:

— Ох, горе мне…  Хочу золотое яичко… Хоть – одно-о-о-о-о. Праздник … ПАСХА…, а у меня одни просты-ы-ы-е,  белые…

Повернулась баба Нюра, платочком глаза утирая, глядь: сидит на крылечке ее дома незнакомая женщина, на сказочницу похожая, благообразная такая, с блюдечком в руках, что-то припевает. Прислушалась баба Нюра:

-Катись – катись, яичко, по блюдечку, по каемочке…  Катись – катись, яичко, по блюдечку, да по золотой каемочке…

 Всхлипнула сквозь слезы баба Нюра:

— В сказках не яичко, а —   яблочко было. «Катись – катись, яблочко…».

-Э, – откликнулась странница. — Это когда-а-а-а   было… О, а ты чего- то тут мокроту разводишь? Случилось что?

—  Случилось, — продолжая всхлипывать  еще горше баба Нюра.-  Кудахталку я прогнала.  Курочка Ряба вон золотые яйца несла, а моя заладила: простые и простые.  Да еще – белые. И завыла она еще громче — в голос.

—   Да ты что, баба, белены объелась? Так то было в сказке, про курочку Рябу…   А твоя Кудахталка  с чего бы стала золотые яйца нести?! Сама подумай, глупая твоя голова! — И вдруг заговорила заговорщески и таинственно:

— Погляди-ка сюда… Что видишь?

— Царь какой-то на троне сидит…  И женщина бедная…  Что-то ему преподносит…

Я ж говорю: «Глупая  твоя голова».  Не царь это, а император. Император Тиберий. А женщина эта  — св. Мария Магдалина —  ученица Самого Господа Иисуса Христа. В ЕГО  времена жила. И своими газами Его видела и своими ушами Его слышала. Вот и ходила по миру, всем рассказывала, как Иисус распят на кресте был, а потом воскрес.

— Распят…, недоуменно проговорила баба Нюра. —  А потом воскрес?! Дык, разве ж так бывает? Мертвие разе оживают???

—   Э-э-э-э, какая ж ты темная да непросвещенная….Ты что – в берлоге с медведЯми жила, что ничего не слыхала? И книжек что ли не читала? Евангелие – то в руки когда- либо хоть берешь или все спишь да о яичках золотых мечтаешь?

— А ты чего дразнишься да обзываешься? – обиженно вскинулась баба Нюра. — Сама вон по блюдечку гадаешь: «Катись, катись, яичко…».   Тьфу!.. — и с досады отвернулась от нее баба Нюра.

-Да ладно-ладно, не обижайся,  — миролюбиво проговорила странница, поглаживая бабу Нюру по плечу. — Император  и то  не обиделся, когда Мария Магдалина обыкновенное яичко ему преподнесла и поприветствовала его словами – сообщением: «Христос воскресе!». Удивился – да… Но не обиделся. А ты… Тоже мне, — уже с возмущением продолжила женщина. -Священному ПисАнию  не веришь!!!  А я, думаешь, почему к блюдечку-то обратилась? Погадать что ли?.. Дуреха…  Что гадать нельзя  — я и без тебя знаю. Сказительница подвинулась поближе к бабе Нюре и почти в ухо ей проговорила:

 —  Послу-у-ушай…Я представляла себе,  будто в том времени нахожусь.  Самой будто услышать, то есть вообразить ту сцену и вспомнить  слова Тиберия: «Не поверю я  в то, что Христос воскрес! Это невозможно!!! Как невозможно, что твой дар – простое белое яйцо —  красным стало бы в сию же секунду!!!!»… А блюдечко с яичком у меня просто так в руках было. Ну, а  дальше ты и сама знаешь.

— Чего знаю? – опешила хозяйка. — Ничего я не знаю…  Договаривай, коли начала…  Навела тут канитель непонятную… Воображение, блюдечко, император.. А ты по – простому,  по-простому ты не можешь сказать?!…

— И-эх! –выдохнула сказительница. — А ты яйца к светлому Христову Воскресению красишь?  Куличи печешь?

— Ну, что ж я, нерусская что ли? Живу в России, обычаи и традиции  знаю: и яйца крашу, и куличи пеку, и в церкви их освящаю…  Все  — как положено.

— Вот- вот, «как поло-о-о-жено», — передразнила гостья. — А знаешь, что у императора Тиберия на слова Марии Магдалины «Христос Воскрес»  яйцо  в ту же минуту  в руках стало красным,  и он громко от удивления  и неожиданности воскликнул: «Воистину воскрес!!!». …С тех пор так и повелось  красить крашенки и обмениваться ими на ПАСХУ, — торжествующе закончила странница. —  Вот тебе и традиция. Вот тебе и обычаи.. Сущая правда!!!!! ПРА-А-АВДА!!!!! Христос Воистину Воскрес! А ты заладила: «Хочу золотое, хочу золотое»… Иди – беги, возвращай свою Кудахталку. Пусть она  тебе побольше  яиц-то белых нанесет, чтоб  ты смогла  со всеми похристосоваться!!! Только крась их в луковой шелухе, чтоб как тогда были — красные!

— Побегу, о,  побегу…, — заторопилась баба Нюра. —  Ох, я, глупая…  Курочка моя, несушечка… Кудахталочка… Иди ко мне, милая… Где ты? Куд – куда…- ОЙ, что это я? – опешила баба Нюра. — Закудахтала что ли?. . Ау, ау-у-у-у… Цып-цып-цыып…

А в это время Кудахталка мирно копалась  в теплом песке недалеко от дома. Знааала она добрый нрав и скорую отходчивость своей  хозяйки.  «Позовет», — думала она. Услышав вдруг хозяйкин голос, встрепенулась. — И правда: зовет. Передумала, видно, у меня золотые яйца-то просить… пойду. Утешу, скажу, что постараюсь много обычных  вкусных яиц нанести. Пусть покрасит да всех и  угостит… 

-Христос Воскресе!

 

 

СКАЗКА О ДВУХ КОЛЕЧКАХ

— До чего ж я хорошо! – услышало колечко на среднем пальце еще не совсем старой женщины. Оглянулось оно и вдруг совсем близко – на безымянном пальце – увидело кольцо с сапфиром — синим-синим камнем в золотой оправе. — Вероятно, мне нет равных по красоте! – продолжала нахваливать себя соседка. – Какие грани!  Какая глубина!.. Какой насыщенный цвет! Не то, что вот это —  блеклая серость слева от меня…

Умело бы колечко прятаться, давно бы соскочило со среднего пальца и укатилось бы, куда глаза глядят, от стыда за свою невзрачность. Но вдруг услышала, как тихо вздохнула ее хозяйка,  и увидела, как по морщинистой ее щеке скатилась крупная слеза.

И вспомнило колечко, как давным-давно оно лежало на витрине ювелирного магазина, куда вошел статный юноша. Он очень торопился и попросил продавца показать самое лучшее обручальное колечко, какое было в магазине. Продавец указал именно на это кольцо, и юноша согласился, что оно более всего подходит его невесте. Потом колечко вспомнило, что, подарив его, юноша попрощался с невестой и ушел на войну. С тех пор они  так  и не  свиделись. Вспомнило оно и то, как в один из осенних дней  почтальонка принесла  какую-то бумагу, над которой  девушка лила горькие слезы, горячо целовала колечко  и приговаривала о том, что никогда не забудет его и никогда не снимет с пальца надетого им кольца. Припомнило кольцо, что не раз оно было бито топором, ручкой сохи; цеплялось за суки деревьев, когда приходилось хозяйке грузить дрова на сани и потом везти самой в избу…  Но более всего тяжело было вспоминать колечку время, когда умирала ее хозяйка, замерзая на снегу возле  вырытого ею окопа… Ничто бы не смогло спасти ее тогда, если б блеснувшее на пальце кольцо не привлекло бы  внимание ползшего к своим разведчика.

Все это вмиг промелькнуло в памяти кольца, и оно тихонько, чтоб не услышала хозяйка, поведало эту историю своей соседке. Устыдилась сапфировая красавица своего поведения и умолкла перед подвигом обручального колечка, которое так и не стало символом женского счастья.

— Прости меня, Кольцо Верности и Преданности, —  скромно вымолвило оно и надолго замолчало, радуясь тому, что может хоть изредка прикоснуться к потертому боку своей соседки.

 

 

 О САМОЙ  ГЛАВНОЙ  КНИГЕ  НА СВЕТЕ

Поспорили как-то на ночь глядя два Карандаша, у кого из них красивее получаются рисунки. Один говорил, что он рисует день, поэтому  людям это  приятнее и важнее. Мол, что толку от рисования ночных сумерек или непроглядной ночи? Обиделся другой Карандаш на эти слова и предложил другу спросить  у самих людей, какие рисунки они предпочитают. Но как  это сделать? Думали они,  думали и решили подсмотреть сны у  своего хозяина – ученика 4 класса Алеши Гребнева. Притаились они в конце дня на краю стола у книжной полки,  и Алеша не заметил их. Собрал книги с тетрадями, ручки, тетради,  сложил в портфель и уснул крепким сном. Просидели друзья всю ночь, подстерегая сны Алеши, но так ничего  не увидели и не услышали.  Крепко расстроились они,  но, подумав, решили, что снам все равно верить нельзя. Надо искать какой — то другой источник ответа на свой вопрос. А утром они услышали, как Алеша разговаривает по телефону со своим одноклассником. Сначала они ловили обрывки отдельных фраз, а затем услышали, как Алеша стал читать другу из большой и очень умной Книги следующие слова: «И сказал БОГ: да будет свет. И  стал свет. И увидел Бог, что это добро есть. И разделил Бог свет и тьму. И назвал   Бог свет светом, а тьму – ночью. И был вечер, и было утро. День первый…». О чем читал Алеша своему другу дальше, спорщики не слышали. Каждый понял, что Бог сотворил и день, и ночь, и что и то и другое людям необходимо для жизни: ночью они набираются сил, чтобы днем совершать дела во Славу Божью. И решили они никогда больше не ссориться  друг с другом.  «Кто спорит, — решили они, — тот считает, что он умнее другого, доказывая свою правоту. Но ведь Правда одна: у Бога.». Улыбнулись Карандаши друг другу и стали рисовать по-прежнему: один – ночь, а другой – день. А бывали минуты, когда они, сами того не замечая, уже и не различали, кто из них изображал день, а кто – ночь. Да это и не столь важно. Важно было другое: то, что они больше никогда не спорили друг с другом, а жили дружно и все делали вместе, как настоящие и верные друзья. А еще они полюбили слушать, как Алеша читает вслух  то бабушке, то другу по телефону  отрывки из этой замечательной Книги, которая называется БИБЛИЕЙ.

 

 

 КАК МУРАВЕЙ В КРЕСТНЫЙ ХОД ХОДИЛ

«Если люди умолкнут – камни возопиют…», «Всякое дыхание да хвалит Господа…»

Жил на свете один непутёвый мальчишка. Почему «непутёвый»?  Да попадало ему часто от бабушки то за грязные штаны, которые он умудрялся разодрать спустя буквально через час после того, как бабушка с любовью нагладит их. То влезет на дерево и опять же за них – за штаны — то – и повиснет почти вниз головой…А  то и подерётся с мальчишками, ну, прямо ни из — за — чего! Из-за девчушки, которую за косички дёрнет наилучший друг его Ванька… Из-за девчонки! Да с лучшим другом? Ну и «непутёвый же»! Однако Лёшка на это слово не обижался. Ухмыльнётся, взъерошит свои рыжие волосёнки, шмыгнет носом и убежит опять в лес. Любит Лёшка бывать в лесу. Думается ему, что в каком – то необычном Царстве – Государстве находится, где певчий звон раздаётся, кузнечики стрекочут, муравьи снуют туда – сюда да ветер шумит в верхушках сосен да лохматых елей. Ляжет Лёшка на густую траву – мураву, закинет руки за голову и часами может смотреть в высокое голубое небо, угадывать фигуры животных в плывущих облаках и различать голоса птиц. А то повернётся на живот и начнёт наблюдать за жизнью муравьёв. Уж очень загадочной она ему казалась. Вот и сегодня приплёлся он на облюбованное местечко у высоченного муравейника после очередной бабушкиной взбучки за пролитое молоко, которое она приготовила для больной соседки бабы Маши.  С горечью вспоминал он, как бабушка отхлестала его кухонным полотенцем, ещё и ещё раз выговаривая ему и что он непутёвый, и что пропадает невесть где, и что штанов на него не напасёшься… Понуро лежал Лёшка на животе, даже на своих любимых муравьёв не смотрел и вдруг услышал писк из множества голосов:

— Вернулся! Вернулся! Чивчик вернулся! Где ты пропадал?

Подумал, было Лёшка, что всё это грезится ему… Нет – всё взаправду: окружили одного муравья друзей 50, а он в центре стоит, лапами в разные стороны разводит:

-Да я и сам не знаю, как рассказать вам обо всём, что со мной случилось.

-Расскажи, расскажи,- загалдел теперь уже весь муравейник.

Муравей – путешественник поведал, что дней 5 назад сновал он, как и они, туда – сюда, пока не наткнулся на что- то светлое да сладкое. Это была пустая бутылка из — под лимонада. Влез он вовнутрь да вдруг замер от страха: поднялась бутылка куда- то высоко вверх и муравей Чивчик вместе с ней оказался в кармане огромного рюкзака. Понял он, что бутылку взяли, чтобы воду набирать из источников. А ему-то — что делать? Крышка закрылась — не выбраться… Делать нечего… Притих Чивчик и оглянулся вокруг: вот это да! Такого количества людей он никогда не видел! В сто – в тысячу раз больше, чем его сородичей в муравейнике! Что- то пели эти люди, идя  друг за другом… Присмотревшись, Чивчик увидел, что люди шли за иконой в красивом резном окладе, украшенном венком из ярких полевых цветов. Они так бережно несли икону, с таким благоговением, что догадался  Чивчик: « Этот святой столько полезного совершил на земле, что и по его смерти люди  помнят его и обращаются к нему за помощью».

— Стал я ещё внимательнее вглядываться да вслушиваться,- продолжил свой рассказ Чивчик и понял  удивительную вещь: весь народ, а людей временами было свыше 30.000, вышел на молитвенный подвиг, словно вся Русь поднялась. Силища – необыкновенная,- восторженно заключил рассказчик так, что муравьи поняли: никогда в жизни ни одному муравейнику не совершить такого дела в едином духе, как совершали молитвенное делание эти люди. Со всех сторон только и слышалось: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя». 

— А иногда тишина наступала,- продолжил своё повествование невольник- путешественник. – Сосредоточенная…, и понимаешь тогда: каждый человек пришёл сюда со своей бедой, мыслями, со своей единственной просьбой: «Ты только помоги! Помоги, Святителю Николае, Мирликийский Чудотворец».

— Погоди, погоди, — перебил один из слушателей, муравей по имени Мельчик, (до того он был маленьким, что его с детства все так называли). — Это что:  ты в Великорецкий крестный ход попал?

— Как — в Великорецкий?- заволновались другие. — Мы ведь ещё от прадедов слышали о нём. Будто с конца 14века народ Вятский пообещал Святителю каждый год приносить его икону на место её явления. И ни разу не пропустили.

-Ну да – «не пропустили», — съязвил один старый муравей, молчавший до этой минуты.

— Что: не сдержали обещания? — возмущённо ахнул весь муравейник.

— Да уж: случилась такая беда с хлыновцами: то ли  поленились, то ли ещё что, только не пошли и всё. Что тут сталось!- старый муравей заинтригованно замолчал, нагнетая и без того напряженную обстановку. В муравейнике поднялся самый настоящий галдёж: «…не сдержали обещание…, не понесли икону…,  поленились…».  Когда эмоции недоумения понемногу стихли, старый муравей поведал всем, что в тот год в июне месяце выпало столько снега —  домов почти было не видать!

— Вот с тех пор  ни разу не пропускали, — утвердительно закончил муравей.

В муравейнике на время наступила относительная тишина, среди которой вдруг раздался восторженный тоненький голосок:

— Так это – правда? Все это – правда? Вы не врете? Я-то думал, что это выдуманная история  и про икону, и про крестный ход, и про снег, и про чудеса, когда мне бабушка перед сном рассказывала. Я так и думал, что это – небылица, легенда…

— Нашел легенду! Да я собственными глазами видел: жара под 30. Пылюга – столбом, дышать нечем…, а они …идут. Сердце хозяина моего рюкзака так стучало, что мой карман в ритм ему дрожал, — вновь вступил в разговор Чивчик.

— Да ты ж говорил, что в бутылке сидел! – ехидно уточнил Мельчик.

— Это я сначала сидел, а когда хозяин отвинтил крышку, я мигом на дне кармана рюкзака спрятался. Там еще такие дырочки были, я через них все и видел.

— А что ты еще видел, Чивчик? – спросил муравей по имени Мудрый, (ему такое имя за мудрость и рассудительность дали).

— Самое главное, что меня поразило, — это любовь людей: нет бы — отдохнуть на привале…,а  они к иконе тянутся, приложиться хотят, просьбу свою выложить. Да оно того стоит: икона эта Великорецкая святителя Николая Мирликийского — чудотворная!

Все обитатели муравейника замерли в ожидании: о каких-таких исцелениях он расскажет? Выждав паузу, Чивчик важно продолжил:

-Это уже в Великорецком было. Перед выходом служился молебен святителю Николаю, народ сосредоточенно молился… И вдруг среди этой тишины раздался звериный крик: нечеловеческим голосом женщина кричала. Я от ужаса в самый угол кармана вжался – как бы от страха из кармана  не выпасть.

-А люди? Что стали делать люди?- с присущей ему рассудительностью спросил муравей Мудрый.

— Люди? – задумчиво переспросил Чивчик.- Люди как молились, так и продолжали молиться. Только кто-то громко стал читать «Да воскреснет Бог» да отчетливее стало слышно «Господи, помилуй». В едином духе — единая молитва. Силища, еще раз повторил это слово Чивчик.

— Чивчик, Чивчик, а люди-то хоть ели? Спали? Или все время шли и молились?- удивленно спросил опять Мельчик.

— Ты знаешь, Мельчик, эти люди редко теряли молитву. Они и когда ели, и когда отдыхали, и когда шли — молились. Рядом с нами сидела одна крестоходица, так вот она шепнула своей собеседнице, что в один из ходов она в течение 5 дней не ела и не пила.

— И зачем это им надо? – с недоумением опять произнес Мельчик.

-Мельчик, Бог сотворил Небо, Землю, Луну и Солнце, Звезды…На шестой день Он сотворил человека по образу и подобию Своему. Вот и нужно каждому человеку за время жизни на земле стяжать Дух Святой и уподобиться Богу в Любви и Смирении. Для этого он берет такие труды, чтобы воспитать себя. А еще люди совершают покаянные крестные ходы…

Муравей Мудрый вдруг спросил:

— Скажи, друг, от таких трудов люди, наверно, мало улыбаются? Тяжело ведь…

— Напротив, — весело ответил Чивчик. – Видел бы ты глаза этих людей! В них столько надежды, любви, желания помочь! Отдают последнюю одежду, еду… Набивают на ногах такие мозоли, что после привала встать не могут, а идут… Идут… Крестоходцы, одним словом…. За Крестом Христа идут.

-А дети…дети тоже улыбаются? Они же маленькие, им еще тяжелее.

— Детям – тяжелее? Да они за день в два раза больше наворачивают километров, — ответил Чивчик. И продолжил:

— Такую картину запомнил я, это уже когда по асфальту шли. Духота, шаг быстрый… Перед дождем дышать тяжело,, рюкзаки, казалось, в 2 раза тяжелее стали, ноги-то ведь стертые… А тут, не поверишь, справа от колонны  по щебенке, обнявшись, как обнимаются только самые закадачные друзья, шли двое мальчишек и о чем-то разговаривали. Шли они, как хозяева будущего – спокойно и уверенно, и  такое братство я ощутил, а им всего 5-6 лет… Им было так хорошо вдвоем, что они не замечали ни жары, ни скопления народа… Их было двое – двое в целом море солнца, неба, зелени леса и дороги.

— Да-а, чудеса, — чуть ли не про себя пробормотал Мельчик.-  Счастливый ты, Чивчик, что весь путь проделал и не потерялся…

— А домой-то ты как вернулся? – спросил муравей Мудрый, по-настоящему оценивая все опасности, которым подвергался Чивчик за 5 дней ста пятидесятикилометрового путешествия.

— Да вот это-то самое и удивительное! Вздремнул я от нервного напряжения, а очнулся – крики ваши услышал. Понял я, что без помощи святого Николая Угодника не обошлось. Разве так подумать, что хозяин рюкзака знал, что это именно мой муравейник? – уже шутливо добавил Чивчик. — Доставил меня по адресу, который я ему не говорил…. Теперь и я возношу хвалу угоднику Божьему:

-Радуйся, Николае,

Вели-и-и-и-икий Чудотворче!

Пришло время удивиться и Лешке, услышав, как весь муравейник не один раз дружно и четко выпевал: «…вели-и-и-икий чудотворче…». Куда делись слезы, разлитое молоко, обидные слова бабушки и кухонное полотенце! Всего как будто и не бывало.  Лишь многие километры пути мелькали перед глазами Лешки;  леса, перелески, спуски, подъемы;  поля, засеянные рожью; луга, полные запаха трав и  цветов. И …лужи…, лужи – много луж в Медянском лесу! А еще – отец Иов, отец Андрей, отец Владимир с высо-о-окой, ровной и гладкой палкой.  А вот и лица владыки Марка, владыки Климента, Иоанна, Леонида… Может, и погода была такая снисходительно – удивительная, без дождя, что митрополиты приняли участие в Великорецком крестном ходу 2015 года? – размышлял Лешка, осмысливая услышанное. Все может быть…

Одно наверняка знал Лешка: непутевым теперь уже никто не станет его называть, потому  что есть у него путь – единственный путь спасения – идти за Христом и стяжать дух смирения.

Трудный путь наметил себе Лешка, тернистый и узкий. Но загорелось у него сердце пламенем горячей любви крестоходцев, спасающих своим молитвенным подвигом Святую Русь

 

 

ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

Как хочется сказать, что работу любить невозможно…  Но это не про мою работу.  Все 45 лет я работала  с детьми.  Сначала —  преподавателем русского языка и литературы, теперь —  воспитателем в учреждении, которое, на мой взгляд,  совсем не подходит для места моей работы.  (Уж очень я люблю школу с ее шумными  переменами, строгими уроками, педсоветами, классными часами…   Люблю объяснять ученикам правила русского языка,  открывать для них мир литературы, совершать  путешествия в прошлое посредством погружения в мир писательских представлений об окружающем…)

В течение 5 последних лет я работаю в  отделении реабилитации для детей – инвалидов и детей с ослабленным здоровьем. И с первого дня работы я недоумеваю: зачем я здесь? Почему? Кому нужны мои «учительские» знания? Что полезного я могу дать этим детям, с которыми я не знаю, как себя вести и что им сказать?…

Шли дни, недели складывались в месяцы, месяцы – в годы…. И вдруг я поняла, что люблю Анютку (все имена изменены) – девочку, совсем не умеющую говорить. Она пришла к нам затравленным зверьком: смотрела исподлобья, была  всегда  с постоянно нахмуренными бровями, ни с кем не вступала в контакт, сжимала зубы при еде…  Строение ее фигуры напоминало кузнечика: при ходьбе у нее почти заплетались ноги… Из такого «гадкого, по Андерсену, утенка», она незаметно превратилась в скромный тихий бутончик, мило всем улыбающийся загадочной и в то же время открытой и  доверчивой улыбкой. Наравне (ну, почти наравне!) с другими детьми стала бегать и играть в подвижные игры, играть с ними в мяч, прятаться за деревья, визжать и по-детски радостно смеяться… А еще она научилась выполнять просьбы. Очень трогательно смотреть на это: «Аня, закрой дверочку, пожалуйста».  «Подними, Анют, книжечку, подай ее мне…». «Аня, почитай книжечку», и, довольная собой, Анюта с умным видом начинает медленно перелистывать листы книги….

Мальчик Вася пришел к нам с диагнозом «гиперактивность». Чему можно научить ребенка, ни на минуту не остающегося без движения? Он сам себе не рад: ему всегда жарко, у него кожный дерматит  от постоянного  внутреннего перенапряжения, он ни на чем не может сосредоточить внимание. Он только заглядывает тебе, близко – близко наклонясь, в глаза и как бы спрашивает: «А ты как ко мне относишься?» Как, как можно относиться к ребенку, который и ночью не спит, заставляя родных вместе с ним играть, скакать, включать телевизор, выключать и включать воду….. Стараешься снимать это напряжение сменой деятельности: «Вася, давай почитаем книгу». «Не хочу, не буду, пойду в туалет…», — слышишь ты в ответ. Наконец, вдвоем садимся за стол, водим пальчиком по тексту Букваря,  и вдруг слышится  четкое «шу», «шо», «ша»…. А потом «просто так» водим пальчиком по странице…,  и  опять  понимаешь, просто  кожей ощущаешь, что рядом уже не безразличный ко всему ребенок, а внимающий тебе маленький больной человечек… Он старается запомнить эти такие легкие для восприятия здоровым ребенком строчки стихотворений Агнии Барто,  а для него – это почти непосильный труд. Обнимаешь его, а он радостно требует: «Машинку!»…

А когда несколько  раз покормишь Лиду, способную только открывать – закрывать рот и прожевать предложенное, понимаешь, что и это – большой мир не совсем похожего на всех нас человека. Она иногда просто «закатывается» от смеха, глядя на то, как трехлетний ребенок сначала строит «дом», а потом его рушит, и в разные стороны разлетается «строительный материал»… Смотрит она на тебя своими большими карими глазами и так и хочется поговорить с ней «по душам»…

 «С детьми я хорошею и старею»… Может, поэтому я «сижу» здесь на 10000 рублях целыми днями по поговорке «старый что малый»? Может быть, в этом мое пенсионное предназначение – ощутить, что в мире эти люди так же живут, как и я? И для них – «солнце встает, дождь идет», «метет пурга» и цветет улыбка щербатого во весь рот Мити, когда он видит, что и с ним играют, поют, отбирают игрушки?

«Пути Господни неисповедимы», — гласит народная мудрость… И почти уже не досадуешь, что за «работу»  даже с одним таким ребенком тебе в Москве или за границей платятся немалые деньги. А тут – «это ваша работа». И никому нет дела, что тебе уже снятся эти дети, что уже давно живешь жизнью их родителей, их проблемами; что и тебе хочется получать заработную плату, эквивалентную затратам твоих физических и духовных сил. Гм…

 

 

ПОДАРОК СВЯТОМУ

  -Ах, какая красавица! – хором  воскликнули все цветы на клумбе, где только что раскрылся бутон  белоснежной лилии. – А каков запах!!!

Тонкий пьянящий аромат разливался не только здесь. Он поднимался все выше, шире и полнее насыщая окружающий воздух, и, наконец, достиг веранды, где только что проснувшаяся средних лет женщина подставляла свое миловидное лицо с остреньким носиком едва показавшимся из-за горизонта первым лучам раннего утреннего солнца. Почувствовав аромат, она медленно подошла к клумбе и залюбовалась разноцветьем красок. Взгляд ее синих глаз остановился на центре клумбы, где красовалась белоснежная лилия. Такого великолепия она давно не видела. Казалось, все цветы были обращены в одну сторону,  откровенно восхищаясь царственной осанкой и белизной  нежных лепестков вновь родившегося цветка.

 — Вот ее-то я и отнесу сегодня в храм, в День всех святых, в земле российских просиявших, — подумала она. – А поставлю ее к иконе новомучеников и исповедников российских, где есть частичка мощей святого патриарха Тихона, святой инокини Варвары, святого Константина Белгородского и исповедника  новомученика Романа Медведя.

Она вернулась в дом за ножницами и через минуту почти бежала по знакомой тропинке к храму в честь святого Иоанна Кронштадтского, держа перед собой это необыкновенное чудо природы.

Очутившись в вазе перед иконой, Лилия огляделась: все было тихо и торжественно.

— Узнать бы хоть об одном святом, частицы мощей которых  хранятся в мощевиках иконы, и имена которых называла моя хозяйка. Как они прославились, чем заслужили такое почитание среди людей? – подумала она, не переставая  источать аромат.

Было довольно рано, народ еще только собирался к обедне, а на скамейке рядом сидели две прихожанки и о чем-то тихо беседовали. Лилия прислушалась и о, чудо: одна из них рассказывала о святом Романе Медведе. Оказывается, он почил в Малоярославце в 1937 году 8 сентября.

— В день свершения Бородинской битвы, — отметила рассказчица. – А еще он за все благодарил Господа: «Для меня ничто и заключение, и узы, я счастлив». Несмотря на туберкулез костей, он все свои труды и силы положил на алтарь служения Богу и Его церкви,  — продолжала свое повествование прихожанка, а сострадательная Лилия думала о том, что с таким тяжелым заболеванием кАк ему удавалось оставаться ангельски кротким? 

—  Всю свою жизнь он чему учил, тому был и примером, — тихо продолжала свой рассказ женщина. — Подумать только: за московский период служения  — за неполных 9 лет – его арестовывали 15 раз!  В 1931 году  его сослали на Соловки, где в то время охранники  на санях по льду вывозили горы трупов! А ведь он был кандидатом богословских наук, с 1907 года служил настоятелем Свято – Владимирского адмиралтейского собора в Севастополе и был благочинным береговых команд Черноморского флота. У него в подчинении было 50 священников кораблей! А во время холода, голода и разрухи в 1919 – 1921 годах он служил в храме святителя Алексия в Глинищевском переулке города Москвы, где  он налаживал приходскую жизнь братства, о котором старец Алексий Мечев сказал, что – это целый стационар, даже  не амбулатория…

Но самое удивительное прекрасная Лилия услышала в конце повествования. Оказывается, протоирей Роман был духовным чадом святого праведного  Иоанна Кронштадтского, в честь которого освящен этот храм, куда она попала; он во всем старался следовать примеру своего духовного отца. Он тесно сотрудничал  с патриархом Тихоном, частичка мощей  которого тоже находится в этом храме. А еще он за два дня до смерти знал, что отойдет ко Господу.

До начала службы оставалось совсем немного, но собеседницы успели вспомнить, что мощи святого были обретены 3 августа 1999 года, а уже в 2000 году протоирей Роман Московский был причислен к лику святых.

— Святый отче Романе, моли Бога о нас, — заключила прихожанка – рассказчица, а красавица Лилия воздохнула:  как хотела бы она побывать в храме Покрова Пресвятой Богородицы, что на Лыщиковой горе  города Москвы,  и тихо постоять у его мощей, которые там почивают.

 

 

ВЕЛИКОРЕЦКИЙ

— Начинается  Великорецкий крестный ход…, — громко и несколько обеспокоенно объявил колосс   Мопс на глиняных ножках. – Наша задача – сделать все, чтоб эти паломники…тьфу… эти крестоходцы… бррр… в другой раз не захотели приезжать в эти места и ходить по лесам и полям за иконой этого святого!.. Надо сделать все возможное, и невозможное – тоже: разлить огромные лужи со скользким нашим фирменным глиняным дном. Крутые спуски и подъемы обильно смочить дождевой водой, чтобы, идя вверх, они задыхались под тяжестью своих рюкзаков. На их сапоги надо налепить столько глины потверже, чтобы она дооолго не отлипалась; чтобы она помогла им вспомнить  …хи-хи… ходьбу на лыжах, когда ноги разъезжаются в разные стороны. А при спусках, — опять подленько хихикнул он, — пусть катятся по глинке разжиженной, чтоб невозможно им было управлять своими ножками. Тогда у них заболят колени, икры, суставы от напряжения! Пусть они стонут от этой боли, чтобы на следующий год они бы уже точно решили не приезжать в наши места.  А к тебе, уважаемая Тучка, обращаюсь с особой просьбой: непрестанно поливай их дождем… И про град, про град не забудь! Пусть ползут, чтобы окончательно иссякли их силы. На привалах организуйте им холод и ветер, чтобы разгоряченные их тела остудились. Пусть замерзают и заболевают! А когда они уснут, оставив молитву, напустите на них еще больше холода и ветра, чтоб у них зуб на зуб не попадал. И постоянно пусть идет дождь… Хотя, нет: как только они расслабятся, подумав, что дождь закончился, и спрячут свои клеенки,  плащи, добавьте им дождичка, чтобы вымокла до нитки их одежда, чтобы вода стекала ручьем в их сапоги… Везде – вода и наша липкая глинка, — еще злораднее захохотал Мопс и грозно добавил:

— Все сделайте, как я сказал! Он обвел подчиненных пронзительным взглядом. В ответ раздалось раскатистое «да». И все вокруг вдруг закружилось и  зашевелилось. Это от земли поднималось несметное полчище маленьких, юрких и скользких мопсиков на таких же тоненьких и кривых глиняных ножках, как и у их повелителя. И пошло-поехало: под ноги идущих они кидались с таким остервенением, что людям казалось  невозможно было сделать следующий шаг – везде было глиняное болото, готовое поглотить ногу вместе с хозяином. Людям стоило огромных усилий удержаться на ногах. Многие из них падали, но сами не могли подняться – твердой опоры под ногами на было…. Но рано радовались мерзкие твари: на помощь упавшему бросалось сразу несколько человек. И поднятый, почти не отряхиваясь (к чему?), спешил дальше, чтобы не отстать от идущих. А казаки, волонтеры уже спешили к тому, кто с большим усилием переступал через ветки, поднимался на крутую гору, цеплялся за деревья, проходил глубокие лужи, перешагивал через скользкие бревна настила… Везде царило дружелюбие и взаимопомощь. И, казалось, не было такой силы, которая смогла бы остановить этих ходоков, дать возможность разгневаться им, сказать кому-то резкое слово. Всюду царила любовь. Она сплотила их вокруг себя, и это были уже не просто люди, каждый в отдельности. Это было нечто единое целое, возвышающееся над стихией и испытаниями. Справа и слева от них будто не существовало земли. Этот поток людей словно плыл по воздуху широкой разноцветной лентой, развевающейся среди лесов и полей на многие километры.

 — Мы безсильны, о, Мопс! – возопили глиняные мопсики, раздавленные и униженные. – Эти люди словно из стали. У них как будто  нет тел! …Они победили нас….

— Бросьте им под ноги широкие бурлящие реки! – приказал Мопс.

— Уже бросили… Их невозможно преодолеть.

— И что?! Вы остановили их? – с тайной надеждой спросил он.

— Нет, — еще тише ответило изрядно поредевшее войско. – Они навели переправы и построили мосты. Их ничто не остановило…

— Тогда… Тогда…., — задыхаясь от злобы,  пробормотал устрашитель и… неожиданно рассыпался.

А вокруг  вдруг засияло яркое солнышко. Оно протягивало каждому свои теплые лучи, и люди радовались, подставляя озябшие щеки долгожданному теплу.

— Благодарнии суще недостойные рабы Твои, Господи, — пели они, выходя по мосту к окраине Вятки. Слезы стояли в их глазах. То не были слезы печали. Это были слезы благодарности Господу: дошли… Слава Тебе, Господи. Дошли… Святителю отче Николае, моли Бога о нас…

 

 

О КОЛОБКЕ — «БЛУДНОМ СЫНЕ»

(По мотивам Притчи о блудном сыне)

Электричка, гукнув на прощание, плавно тронулась с места  и, набирая скорость, зашумела дальше  по рельсам. Ее зеленый хвост еще некоторое время маячил впереди, затем стал совсем маленьким пятном, и скоро вокруг наступила оглушительная тишина. Правда, не совсем полная. Оказывается, на этом «диком» полустанке, как выразился один из мальчиков, вышедших  из последнего вагона,  вовсю кипела жизнь: среди зеленой кроны деревьев то тут, то там вспархивали птички, распевая свои, только им понятные песни.  На лесной тропинке, куда уже успел ступить Витя, (так звали этого мальчика), со своим спутником,  сновали  рыжие муравьи; в высокой траве раздавался какой-то шорох и стрекот каких – то неведомых им насекомых. Впрочем, их это вполне устраивало – лишь не было рядом родителей, которые все зудят, «сделай то, выполни это; туда не ходи, это не делай, что ты надел, что у тебя в  голове…».  А  еще лучше – нет рядом  занудных учителей: «А почему у тебя нет домашнего задания? А где роспись родителей? А почему ты опоздал на урок?».

 — Достали!!! – в сердцах вдруг воскликнул чернявый мальчишка в лихо повернутой на затылок бейсболке.

— Ага, — в очередной раз согласился с ним Витя и радостно продолжил: «Пускай теперь у других ошибки проверяют. —  Нате-ка, выкусите! Нету нас! Не-е-е-ту!!!!!».

Сорвав с головы вязаную шапчонку, подбросил ее вверх и… «Свободу – попугаям!» — прокатилось по глухому лесу. Испуганные птицы на миг прекратили свое пение. А  блестящий черный ужонок, гревшийся на солнышке, еле успел уползти под сваленную ветром березу: совсем рядом плюхнулся рюкзак, а потом и его хозяин, задрав кверху ноги и крича «во всю Ивановскую», как сказала бы Марья Иванна – училка по русскому (любила она всякие выраженьица непонятные употреблять!). — Молодцы мы, что из дома удрали, —  горделиво добавил Витек, перевернувшись на живот, потом снова на спину; вытянулся, заложив руки за голову и мечтательно глядя в небо.

— Ну да,  будем действовать по плану: денек — другой в лесу побудем…,  время выждем, чтоб полиция не схапала. Небось, уж родичи  заявы подали, фотороботы составляют, слезы льют.

— Пускай льют! Надо было раньше думать, когда приставали со своими уроками, «учи да учи». Мы с тобой, Мишка, приедем в Питер, на работу устроимся, Теперь и в 11 лет можно классную работу найти. Работодателям все равно, сколько лет нам. Лишь бы работа выполнялась. А мы вкалывать будем хорошо, чтоб на житуху хватило. Я, когда первую получку получу, килограмм сыра куплю… Люблю я его, могу с маслом и чаем сразу весь килограмм слопать. Он дорогущий —  по семьсот рублей я видел, вку-у-у-усный. В гостях был – пробовал.

— Ладно, размечтался, скоро ночь настанет, дрова пошли заготавливать. Ищи суки  потолще да посуше, чтоб на всю ночь хватило, — распорядился Мишка – чернявый, деловито направляясь прямо к бурелому.

Чуть помедлив,  Витек  встал с теплой  и ласковой земли  и незаметно для себя  вздохнул:   дома  редко приходилось ему самому  о себе заботиться —   на готовеньком  у мамки с папкой  жил.  Хоть  излишеств не было в доме, но похавать всегда у мамки бывало. Прихватив топор, он тоже направился к бурелому, но с противоположной стороны.

— Ух ты, красотища-то какая! – невольно воскликнул он. Его взору отрылся крутой спуск к реке, за ней опять – лес и …никого!  — Странно, и чего это тут электричка останавливается, если жилья не наблюдается.  Наверно, все – так и живут неподалеку люди, вон и тропинка есть, по которой мы шли,  — вслух размышлял Витек, резко и умело взмахивая топором, отрубая от торчавшего в буреломе дерева огромный сук.

 — Эге-ге-ге-гей!!! Воздух из  полных  легких вырвался особенным, каким-то гортанным криком. Эхо тут же отозвалось и раскатилось по макушкам деревьев, заставив Мишку выглянуть с вершины бурелома.

— Чего орешь, как ненормальный? – недовольно прикрикнул он на друга. – Руби быстрей да пойдем,  перекусим пока хоть всухомятку. Костер надо разводить. Раскрасневшийся Витька подтащил отрубленный сук к стоянке и снова плюхнулся на землю, на сей раз уже не так бесшабашно — резко, а устало, по-мужски вытирая пот со лба.

— Давай. У меня тут мой любимый сыр, молоко и полбуханки хлеба. Садись рядом.

— Ты смотри, сыр с молоком не ешь – живот заболит, — предупредил Мишка, уже откусив добрую половину ломтя и запивая его молоком.

— А ниче, я уже много раз так делал. У меня желудок крепкий…, — беззаботно отозвался Витек, запихивая последний  сыр в рот. Выхватив из рук зазевавшегося Мишки пакет с молоком, залпом выпил оставшееся молоко и чутко прислушался. Что-то показалось ему необычным в затихающем вечернем лесу. Как будто голоса людские, хруст веток… Мишка проворно убрал рюкзак в небольшое углубление под березой, влез сам и поманил за собой Витьку. Тот спрятался за кучей хвороста по ту сторону березы. Через минуту-другую на полянку выкатился самый настоящий Колобок.  Живой и не проглоченный Лисой.

— Эй, — окликнул его Мишка. – Ты что – опять хочешь, чтоб  тебя съели звери лесные?! Да и мы тоже можем полакомиться, вкусный, наверно?

— Бабушка! Дедушка! Сюда, скорей!  — без памяти от страха завизжал Колобок.

— Мы здесь, милый, не бойся, не бойся! – послышался ласковый старушечий голос.  Потом

из-за кустов появился передник, следом – сама бабушка, а за ней – дед в калошах на босу ногу. Колобок мигом очутился в бабушкином переднике, который она уже закрывала обеими руками и приговаривала:

— Не боись, это просто мальчишки, от уроков отлынивают.

— И ничего мы не отлыниваем, — возмущенным голосом разом ответили ребята. – Мы, мы…это…  — Переглянувшись друг с другом, замолчали, пряча глаза от пронзительного взгляда бородатого деда.

— Ну-ка, ну-ка, с этого места – да  поподробнее…  Дед цепкими пальцами левой руки схватил сначала Витьку, а правой так обнял Мишку,  что у того перехватило дыхание: ни охнуть – ни вздохнуть, как сказала бы Марья Иванна. – Вы чьи? Что-то я раньше не видал вас в наших окрестностях. Ну? — голос его стал почти металлическим. – Говори ты, — поворачивая Витьку к себе лицом, приказал дед.

— Да мы тут гуляли…,-  начал, было, Витька гнусавым голосом, не находя нужных слов. На помощь к нему ринулся Мишка:

— А че вы пристали? Мы никому не мешаем, лес-то не ваш личный. Где хотим, там и гуляем.. Идите своей дорогой, куда шли…Вон своего Колобка допрашивайте, а не нас!

— Ты у меня поговори еще! Маловат, со старшими так разговаривать! Родители что ли научили грубить прохожим? – дед еще крепче «обнял» Мишку, запустив в его косматые вихры  свои пальцы — щупальцы. От боли у Мишки на глазах появились слезы. Витька, воспользовавшись спасительной для него минутой, отбежал в сторону и попал в «объятия» старушки, а  Колобок уже сидел у него на макушке и закрывал ему глаза своим шарфиком. Куда бежать – Витька не видел. Голос деда еще стал  строже:

— Вот что, ребята, по-хорошему прошу сознаться, кто вы, откуда и что делаете одни в лесу. Мож, вы те, о ком по телику счас показывали? А?

Колобок, чуть не скатившись с шеи Витьки, объявил:

-И точно — они! Смотри, дедушка, бейсболка точь – в – точь, как у того мальчонки: красная, с белым козырьком. И возраста примерно того же – 9 —  11 лет!.  Все! Нашли, поведем их к  нашему участковому!

— Не надо нас к участковому! – опять в один голос завопили ребята. – Мы сами домой вернемся!

— Ага, это уже хорошо, — смягчился дед, а бабушка ласковым голосом сказала:

— Ребятки, счас совсем темно станет, пойдемте к нам. Переночуете, а завтра мы вас отвезем к вашим родителям. Пойдемте, пойдемте. Только прежде позвоните им, успокойте. Скажите, что  вы живы – здоровы, пусть отдыхают до утра.

Мишка вытащил рюкзак, вскинул его на плечо за обе лямки, а Витька достал телефон и …выслушал все, что думают об их поступке родители. Молчал Витек, молча сопел и Мишка, плетясь в двух шагах от него. Зато Колобку было радостно: ведь он совершил героический поступок, обнаружив беглецов и опознав их.

Деревня, где жил Колобок с дедушкой и бабушкой, была в трех километрах от того места, где собирались прятаться друзья от своих родителей и учителей. Она оказалась совсем небольшой: всего 7 домов было в ней. Изба  Колобка стояла у самой речки на пригорке, откуда слышно было, как туда – сюда сновали электропоезда, мчась мимо деревенских крыш в неведомую даль. Пока ребята снимали отсыревшую обувь и одежду, Колобок от волнения  катался по горнице, вспрыгивал с лавки на лавку, с пола – на печку…Бабушка ставила на стол ужин, а дед, кряхтя, достал зачем-то толстенную книгу и положил ее на тумбочку. Притихшие ребята виновато сидели на краешке лавки, понуро повесив носы и вздыхая: нет, рано они затеяли побег. Ведь даже Колобок, наученный предыдущим горьким опытом, никуда теперь без дедушки и бабушки не ходит – не катится. Опасно детям жить одним, много несчастных случаев подстерегает их в пути…      Когда все наелись, отдохнули, Колобок попросил дедушку рассказать какую-нибудь интересную историю. Дед согласился:

— Сегодня я прочту вам о вас, мальчишки, —  загадочно улыбнулся дедушка  и открыл эту большую книгу, которую он до ужина снял с полки и положил на тумбочку.

— О нас  никто не писал никаких книг, — угрюмо выдавил из себя Мишка.

— А вот тут-то ты ошибаешься. И еще как ошибаешься!- ухмыльнулся дедушка. — О тебе и о Витьке написано почти 2000 лет назад.

У мальчишек загорелись глаза: как это? Но хитрый дед уже начал читать:

— У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! Дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Придя же в  себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! Я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться…(Евангелие от Луки, 15:11-32).

 В избе было тихо. Никто не шевелился…  Каждый обдумывал услышанное.   Колобок первым подал голос:

— Я-то знаю, чем заканчиваются такие похождения вдали от дома, без попечения родителей.… Поэтому уже никуда не хожу без моих любимых дедушки и бабушки.

— Да и нам понятно, что родители и  учителя нас любят и хотят,  чтобы мы выросли настоящими людьми, — робко проговорил Витек. – Просто нам не хотелось учиться. Вот мы и решили сбежать.

— Думали, что справимся сами, без взрослых… А тут вон как может оказаться: и голод, и одежда скоро истреплется… Когда это мы заработаем. Да и заплатят ли нам еще за то, что мы будем вкалывать…, — чуть не плача осознал и Мишка свою никчемность. — Да и родители… Они меня любят…- заревел вдруг он,  и слезы ручьем полились из его глаз.

-Ну, ладно – ладно, хорошо, что правильно поняли эту притчу, — начал успокаивать ребят дедушка, гладя то одного, то другого по голове… Главное – прийти в себя и осознать, оглянуться: а где я? С кем я?  Бывает с каждым человеком, что и ошибается. Поэтому и притча-то называется о блудном сыне. Поблудил он по жизни-то, прогулял свое состояние, осознал, раскаялся да и вернулся к отцу милосердному да любящему. Все мы знаем: один лишь родной отец  поймет, утешит и поможет. Давайте-ка спать: утро вечера мудренее.

Засопели уставшие за двое суток приключений ребятишки, не стало слышно и Колобка, перестала греметь посудой бабушка… Один дед крутился с боку на бок, все раздумывал: ну почему бегут мальчишки от родительской любви и опеки? Почему им заманчивым кажется очутиться вдруг вдалеке от родимой сторонушки – «в стороне далече»?… «Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?», —  усмехнулся дед, вспомнив строки из стихотворения «Парус».  «Что? Что? Что? Почему? Почему? Почему? – вертелось в голове у него. Осторожно ступая по половицам, чтоб не скрипели, он вышел за порог дома, присел за дровяником на пенек.  Светила яркая полная луна – не надо и фонаря: все видно.  Посидел, вздохнул. Еще раз вздохнул…  И неожиданно вспомнил раскаяние ребят…

— О чем  это они бормотали?  Погоди – погоди… Ответ-то  — на ладони! Самую суть поймали юнцы! — ахнул старик. – Притча-то — о Любви Бога-Отца! Чернявый-то, Мишка-то!,  сразу понял, что рану нанес своим побегом родителям!.. «Они меня лю-ю-юбят!» —  и вон как заревел! Слезы-то  еле успевал размазывать.  Да и Витек не отставал, осознал свое нежелание учиться, признал вину перед учителями и родителями… И Колобку   надо отдать должное: сумел-таки   передать им  свое раскаяние о  непослушании…  Жизнь  прям – по Евангелию: одна Любовь кругом! – ухмыльнулся дед в усы.  И уже радостно добавил:

— Есть, есть у нас Отец Небесный, Который скорбит о нас и ждет – ждет нашего возвращения на путь Божественной истины!

Дед решительно поднялся с пенька и направился в избу: соснуть часок-другой не мешало. А в голове уже крутилось Евангельское: «Ибо так полюбил Бог мир, что отдал своего единственного Сына, чтобы тот, кто верит в Него, не погиб, но обрел вечную жизнь»… (Евангелие от Иоанна, 3; 16).